Неточные совпадения
Взирая на плачущего старца, жены возрыдали; со уст юности отлетела сопутница ее, улыбка; на
лице отрочества явилась робость, неложный знак болезненного, но
неизвестного чувствования; даже мужественной возраст, к жестокости толико привыкший, вид восприял важности.
Не величавый образ Колумба и Васко де Гама гадательно смотрит с палубы вдаль, в
неизвестное будущее: английский лоцман, в синей куртке, в кожаных панталонах, с красным
лицом, да русский штурман, с знаком отличия беспорочной службы, указывают пальцем путь кораблю и безошибочно назначают день и час его прибытия.
— Бабушка! — с радостью воскликнул Райский. — Боже мой! она зовет меня: еду, еду! Ведь там тишина, здоровый воздух, здоровая пища, ласки доброй, нежной, умной женщины; и еще две сестры, два новых,
неизвестных мне и в то же время близких
лица… «барышни в провинции! Немного страшно: может быть, уроды!» — успел он подумать, поморщась… — Однако еду: это судьба посылает меня… А если там скука?
Юность невнимательно несется в какой-то алгебре идей, чувств и стремлений, частное мало занимает, мало бьет, а тут — любовь, найдено —
неизвестное, все свелось на одно
лицо, прошло через него, им становится всеобщее дорого, им изящное красиво, постороннее и тут не бьет: они даны друг другу, кругом хоть трава не расти!
Для восстановления истины признаюсь, что я действительно обратился к нему, за шесть целковых, но отнюдь не для слога, а, собственно, для узнания фактов, мне большею частью
неизвестных, как к компетентному
лицу.
Итак, прививка была произведена двадцати трем
лицам, семнадцать из них получили сифилис, — и все это оказалось возможным совершить «без нарушения законов гуманности»! Вот поистине удивительное «стечение обстоятельств»! Ниже мы увидим, что подобные «стечения обстоятельств» нередки в сифилидологии. Кто был автор приведенных опытов, так и осталось
неизвестным; он счел за лучшее навсегда скрыть от света свое позорное имя, и в науке он до сих пор известен под названием «Пфальцского Анонима».
Еще далее — и исчезнет даже и этот внук-мизантроп; явятся новые
лица, еще
неизвестные, и новый мираж; но какие же
лица?
Какая именно и в чем состояла должность значительного
лица, это осталось до сих пор
неизвестным.
Вдруг за дверью послышались тяжелые шаги нескольких человек, мужские шаги… Дверь отворилась и в комнату вошли трое
неизвестных ей людей… Один из них, с гладко выбритым плутоватым
лицом — остальные его звали Петром Федоровичем.
Первое время Егор Егорович подумал, не ошибается ли Минкина, что подозрительный прохожий и граф — одно и то же
лицо, но смена помощника управляющего, о «злоупотреблениях» которого в защиту графа говорил
неизвестному Воскресенский, подтверждала это предположение, да и костюм, описанный Настасьей Федоровной, в котором она узнала Алексея Андреевича, был именно костюмом прохожего.
О самом появлении ее чуть не до самого дня выпуска и слышно ничего не было, и вдруг огромная, интересная газета, подписанная «Г.П. Сазонов — редактор-издатель». В газетном мире
лицо совершенно
неизвестное. Знали, что это ученый-экономист, человек, живущий своим трудом.
Самуил Исакович Шифель,
неизвестных лет, медик, обладающий походкой так называемых австрийских камергеров, с перевальцем, с трудом скрывает свое иудейское происхождение. Шифель — доверенное
лицо князя.
Если есть церковь, то эта церковь состоит из людей, живших прошедшие века и теперь живущих, разбросанных в Индии, Австралии, Гренландии, по всему
лицу земли и
неизвестных людям и друг другу.
Последний месяц меня очень состарил — и моя любовь, со всеми своими волнениями и страданиями, показалась мне самому чем-то таким маленьким, и детским, и мизерным перед тем другим,
неизвестным чем-то, о котором я едва мог догадываться и которое меня пугало, как незнакомое, красивое, но грозное
лицо, которое напрасно силишься разглядеть в полумраке…
Аплодисмент снова раздался. Вице-губернатор отвернулся и стал смотреть на губернаторскую ложу. Впечатление этой сцены было таково, что конец действия публика уже слушала в каком-то утомлении от перенесенных ощущений. Антракт перед четвертым действием тянулся довольно долго. Годнева просила не поднимать занавеса. Заметно утомленная, сидела она на скамейке
Неизвестного. Перед ней стоял Козленев с восторженным выражением в
лице.
Два внезапно появившиеся
лица крестьянами узнаны: это не были совсем
неизвестные люди, это наши старые знакомые — священник Евангел и отставной майор Филетер Иванович Форов.
Не скрою — я был расстроен, и не оттого только, что в
лице неизвестной девушки увидел привлекательную ясность существа, отмеченного гармонической цельностью, как вывел из впечатления.
На ее
лице появилось так хорошо мне известное, стесненное и любопытное выражение, какое бывало всегда при посещении
неизвестных людей. Я сделал вид, что рассеян и немного устал.
Рядом с графом за тем же столом сидел какой-то
неизвестный мне толстый человек с большой стриженой головой и очень черными бровями.
Лицо этого было жирно и лоснилось, как спелая дыня. Усы длиннее, чем у графа, лоб маленький, губы сжаты, и глаза лениво глядят на небо… Черты
лица расплылись, но, тем не менее, они жестки, как высохшая кожа. Тип не русский… Толстый человек был без сюртука и без жилета, в одной сорочке, на которой темнели мокрые от пота места. Он пил не чай, а зельтерскую воду.
В лесу во время прогулки вы потерпели нападение от
неизвестного нам
лица.
Если
лицо можно замкнуть, как глухую дверь, то свое
лицо неизвестный замкнул, как дверь железную, и замок на ней повесил железный.
Странные люди, чужие люди, люди непонятные и незнакомые, люди
неизвестного звания, люди с такими
лицами, по которым нельзя было определить, добрые они или злые, нравятся ли они человеку или не нравятся…
Князь Юсупов (во главе всех, про которых Грибоедов в «Горе от ума» сказал: «Что за тузы в Москве живут и умирают»), видя на бале у московского военного генерал-губернатора князя Голицына
неизвестное ему
лицо, танцующее с его дочерью (он знал, хоть по фамилии, всю московскую публику), спрашивает Зубкова: кто этот молодой человек? Зубков называет меня и говорит, что я — Надворный Судья.
Татьяна подняла на Потугина свои большие, ясные глаза. Казалось, она недоумевала, чего хотят от нее, и зачем Литвинов познакомил ее, в первый же день приезда, с этим
неизвестным человеком, у которого, впрочем, умное и доброе
лицо и который глядит на нее приветливо и дружелюбно.
Она была очень дурна
лицом: рыжая, в веснушках, с глазами
неизвестного цвета, и, сверх того, отвратительно неопрятна и зла.
Было что-то особенно сладкое в ее ласке, что-то совершенно новое для Фомы, и он смотрел в глаза старухе с любопытством и ожиданием на
лице. Эта старуха ввела его в новый, дотоле
неизвестный ему мир. В первый же день, уложив его в кровать, она села рядом с нею и, наклоняясь над ребенком, спросила его...
И загадочно-неизвестное чуждое
лицо утопленницы вдруг превратилось в знакомое
лицо Тани.
Дуло пистолета, направленное прямо в
лицо, выражение ненависти и презрения в позе и во всей фигуре фон Корена, и это убийство, которое сейчас совершит порядочный человек среди бела дня в присутствии порядочных людей, и эта тишина, и
неизвестная сила, заставляющая Лаевского стоять, а не бежать, — как все это таинственно, и непонятно, и страшно! Время, пока фон Корен прицеливался, показалось Лаевскому длиннее ночи. Он умоляюще взглянул на секундантов; они не шевелились и были бледны.
Первыми друзьями молодого вдовства княгини были два самые скромные
лица, имена которых я уже упоминала: это Патрикей Семеныч Сударичев и Ольга Федотовна, которую я девятнадцать лет кряду видела изо дня в день, но фамилия которой осталась для меня
неизвестною.
Крохотное
лицо неизвестного было выбрито до синевы, и зеленые маленькие, как булавочные головки, глаза сидели в глубоких впадинах.
Видишь ли, у Фомы Магнуса есть сотрудники. Так он называет этих
неизвестных мне господ, которые почтительно дают мне дорогу при встрече, но не кланяются, как будто мы встретились на улице, а не в моем доме. Их было два, когда я уезжал на Капри, теперь их шестеро, как сказал мне Топпи, и они здесь живут. Топпи они не нравятся, да и мне тоже.
Лиц у них нет, я странным образом не видел, — это я понял только теперь, когда захотел их вспомнить.
То, забывшись на минуту, она смотрела на Коростелева и думала: «Неужели не скучно быть простым, ничем не замечательным,
неизвестным человеком, да еще с таким помятым
лицом и с дурными манерами?» То ей казалось, что ее сию минуту убьет Бог за то, что она, боясь заразиться, ни разу еще не была в кабинете у мужа.
И лекарь, с грузом странных, неприятных впечатлений, входит на двор, на крыльцо. Лестница освещена фонарями: богатый восточный ковер бежит по ступенькам. Антон в сени, в прихожую. Видна необыкновенная суета в доме. Страх написан на всех
лицах; в суматохе едва заметили лекаря. Слуги не русские. На каком-то
неизвестном языке спрашивают его, что ему надо. Он говорит по-русски — не понимают, по-немецки — то ж, по-итальянски — поняли.
Затем фельдмаршал доказал ей положительно, что подробности, заключающиеся в письме к
неизвестному министру (это было письмо к Горнштейну), были известны ей одной, а потому оно не могло быть писано другим
лицом.
Эта записка начинается повторением прежде сказанного ею о причинах, побудивших ее ехать из Германии в Венецию и Рагузу, и о том, как получила она анонимное письмо с приложением завещаний, манифеста, писем к графу Орлову, султану и другим незнакомым и
неизвестным ей
лицам.
Печорин поднял голову, — но мог видеть только пунцовый берет и круглую белую божественную ручку с божественным лорнетом, небрежно упавшую на малиновый бархат ложи; несколько раз он пробовал следить за движениями
неизвестной, чтобы разглядеть хоть глаз, хоть щечку; напрасно, — раз он так закинул голову назад, что мог бы видеть лоб и глаза… но как назло ему огромная двойная трубка закрыла всю верхнюю часть ее
лица.
На полу под ним разостлан был широкий ковер, разрисованный пестрыми арабесками; — другой персидский ковер висел на стене, находящейся против окон, и на нем развешаны были пистолеты, два турецкие ружья, черкесские шашки и кинжалы, подарки сослуживцев, погулявших когда-то за Балканом… на мраморном камине стояли три алебастровые карикатурки Паганини, Иванова и Россини… остальные стены были голые, кругом и вдоль по ним стояли широкие диваны, обитые шерстяным штофом пунцового цвета; — одна единственная картина привлекала взоры, она висела над дверьми, ведущими в спальню; она изображала
неизвестное мужское
лицо, писанное
неизвестным русским художником, человеком, не знавшим своего гения и которому никто об нем не позаботился намекнуть.
Когда Печорин кончил, молодой человек во фраке встал и, протянув руку, чтоб взять шляпу со стола, сдернул на пол поднос с чайником и чашками; движение было явно умышленное; все глаза на него обратились; но взгляд Печорина был дерзче и вопросительнее других; — кровь кинулась в
лицо неизвестному господину, он стоял неподвижен и не извинялся — молчание продолжалось с минуту.
— Измывается надо мной барин, — ну, ладно, могу терпеть, пес его возьми, он —
лицо, он знает
неизвестное мне. А — когда свой брат, мужик, теснит меня — как я могу принять это? Где между нами разница? Он — рублями считает, я — копейками, только и всего!
Если же вы встречаете на улице не односельца, но
лицо неизвестного происхождения, то, кроме этого вопроса, надлежит предлагать еще следующее: откуда? зачем? где был вчера? покажи, что несешь? кто в твоей местности сотский, староста, старшина, господин становой пристав?
Произошло что-то невообразимое. Верхние навалились на нижних, нижние рухнули на пол и делали судорожные движения руками и ногами, чтобы выбраться из этой кутерьмы. Те, кому это удавалось, в свою очередь, карабкались на самый верх «мала-кучи». Некоторые хохотали, другие задыхались под тяжестью давивших их тел, ругались, как ломовые извозчики, плакали и в остервенении кусали и царапали первое, что им попадалось, — все равно, будь это рука или нога, живот или
лицо неизвестного врага.
На прорехи своего платья и раны своего
лица он не обращал никакого внимания, несмотря на то, что количество повреждений на его лике, кажется, несколько усилилось после его объяснений с московским дворником, от которого он спасся какою-то
неизвестною нам находчивостью.
Свет ускользал, менял краски, двигал тенями, и чудилось, что
лицо неизвестной девушки бегло меняет выражение, улыбаясь Аяну.
Дюковский поднес к
лицу неизвестного огарок и вскрикнул. В багровом носе, взъерошенных, нечесаных волосах, в черных, как смоль, усах, из которых один был ухарски закручен и с нахальством глядел вверх на потолок, он узнал корнета Кляузова.
Поэтому в составе книжек, в помещении таких именно, а не других статей, мы должны видеть, собственно, участие вкуса и направления издателей, в особенности когда имеем дело со статьями
неизвестных авторов, принадлежащими, может быть,
лицам, близким к редакции.
Он отпустил руку и сел, глядя на девушку с тяжелой и упорной задумчивостью. В скулах у него что-то двигалось, бегал беспокойно какой-то шарик, но все
лицо было спокойно, серьезно и немного печально. И опять он, с этой задумчивостью своей и печалью, стал
неизвестный и, должно быть, очень хороший.
Правда, какая правда? Что это еще за новый,
неизвестный ужас, которого не знал он ни перед
лицом смерти, ни перед
лицом самой жизни? Правда!
Но он и в этот раз не пошевелился, и все тем же
неизвестным, пугающим своей неподвижностью и покоем осталось его порозовевшее
лицо. И, отвернувшись, охватив колена голыми, нежно розовеющими руками, девушка закинула голову и неподвижно уставилась в потолок черными провалами немигающих глаз. И в зубах ее, стиснутая крепко, застыла недокуренная потухшая папироса.
Фальстаф, как и все
лица Шекспира, взят из драмы или комедии
неизвестного автора, написанной на действительно существовавшего сэра Олдкестля, бывшего другом какого-то герцога.
«Но Фальстаф, удивительный Фальстаф, — скажут хвалители Шекспира. — Про этого уже нельзя сказать, чтобы это не было живое
лицо и чтобы оно, будучи взято из комедии
неизвестного автора, было ослаблено».